В ресторане было от электричества рыжо.
Кресла облиты в дамскую мякоть.
Когда обиженный выбежал дирижер,
приказал музыкантам плакать.
И сразу тому, который в бороду
толстую семгу вкусно нес,
труба — изловчившись — в сытую морду
ударила горстью медных слез.
Еще не успел он, между икотами,
выпихнуть крик в золотую челюсть,
его избитые тромбонами и фаготами
смяли и скакали через.
Когда последний не дополз до двери,
умер щекою в соусе,
приказав музыкантам выть по-зверьи —
дирижер обезумел вовсе!
В самые зубы туше опоенной
втиснул трубу, как медный калач,
дул и слушал — раздутым удвоенный,
мечется в брюхе плач.
Когда наутро, от злобы не евший,
хозяин принес расчет,
дирижер на люстре уже посиневший
висел и синел еще.
Дорогая, сядем рядом,Поглядим в глаза друг другу.Я хочу под кротким взглядомСлушать чувственную вьюгу. Это золото осеннее,Эта прядь волос белесых —Все явилось, как спасеньеБеспокойного повесы. Я давно мой край оставил,Где цветут…
Где же весь мир в день моего рождения? Где электрические фонари Москвы? Люди? Небо? За окошками нет ничего! Тьма… Мы отрезаны от людей. Первые керосиновые фонари от нас в девяти…
Однажды женщины Эрота отодрали;Досадой раздражен, упрямое дитя,Напрягши грозный лук и за обиду мстя,Не смея к женщинам, к нам ярость острой стали,Не слушая мольбы усерднейшей, стремит.Ваш подлый род один! – безумный…
(Быль) Жила вдова Марья с своей матерью и с шестью детьми. Жили они бедно. Но купили на последние деньги бурую корову, чтоб было молоко для детей. Старшие дети кормили Буренушку…
I — Как изволите приказать, сударыня! Только Дутловых жалко. Все один к одному, ребята хорошие; а коли хоть одного дворового не поставить, не миновать ихнему идти, — говорил приказчик, — и то теперь…
Над окошком месяц. Под окошком ветер.Облетевший тополь серебрист и светел. Дальний плач тальянки, голос одинокий —И такой родимый, и такой далекий. Плачет и смеется песня лиховая.Где ты, моя липа? Липа…